четверг, 29 ноября 2012 г.

1928 - Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца

Из главы 30
      Тогда Аграмов сострадательно взглянул на Лазика:
      — Я вижу, что вы насквозь пропитались советской заразой. Это ужасно!.. Пионеры… Октябрята… Растление детских умов…
      — Извиняюсь, господин социолог, но мне уже тридцать три года, и я даже был полтора раза женат, считая за половину этот случай из-за клецок.
      — Вам тридцать три? Вы вдвое моложе меня. Политически вы младенец. Как ужасно, что огромной страной управляют такие дети! Вы сейчас будете ссылаться на Маркса. Но разве вы знакомы с первоисточниками? Страна с отсталым хозяйством не может претендовать на мировую гегемонию. Эти щенки думают, что они открыли Америку. Они случайно захватили власть. Они у меня отняли кафедру. Они должны уйти. Я могу сейчас же доказать вам это цифрами.
      — Нет, не доказывайте. Я очень плохо считаю. Я на кроликах просидел три дня. Потом зачем же нам в таком почтенном возрасте истреблять себя какой-то арифметикой? Вы думаете, мне вас не жаль? Даже очень. Вы, такой европейский счетчик пропадаете с дамскими чулками. Я понимаю нашу ученую грусть. Я, конечно, не могу с вами спорить, потому что вы, наверное, кончили четыре заграничные университета, а меня до тринадцати лет кормили одним опиумом, так что я из всего Маркса знаю только факт и бороду. Но все-таки кое-что я понимаю. Ведь не один Маркс был с бородой. Я, например, могу осветить ваше позднее положение одной историей из Талмуда. Вы же не скажете, что Талмуд это большевистская выдумка. Нет. Талмуд они даже хотели изъять из «Харчсмака», и ему еще больше лет, чем вам. Так вот там сказано о смерти Моисея.
      На личности, кажется мне нечего останавливаться. Вы ведь только заведуете одним отделом и значит вас здесь десять или двадцать умниц. А Моисей был всем: и как вы, социологом, и генералом, и даже писателем, словом, он был европейской головой. Но так как евреи пробродили, шуточка, сорок лет по пустыне, он успел состариться и, не принимайте это за справедливый намек, ему пришло время умирать. Бог ему спокойно говорит: «Моисей, умирай», но тот отвечает: «нет, не хочу». Это же понятно!.. Так они спорят день и ночь. Когда я об этом читал в хедере, у меня волосы становились дыбом. Наконец, богу надоело. Он говорит: «ты был полным вождем моего народа, но ты стар и ты должен умереть. У меня уже готов кандидат. Это Иегошуа Навин. Он моложе тебя, и он будет полным вождем». Моисей весь трясется от обиды. Он говорит: «но я же не хочу умирать. Хорошо. Я не буду больше вождём. Я буду гонять простых баранов. Но только позволь мне еще немножечко жить». Что же, бог смутился: тогда еще на земле было мало людей, и он, наверное, не успел привыкнуть к человеческой смерти. Решено: старый Моисей будет погонщиком баранов, а молодой Иегошуа будет полным вождем. Вы слышите, что за обида? Это похуже вашей кафедры! Весь день несчастный Моисей гонял баранов, а вечером все собрались у костров, чтобы слушать умные разговоры. Все, конечно, ждут, что Моисей начнет свою лекцию, но Моисей молчит, Моисей бледнеет, как эта стенка, и со слезами Моисей говорит: «я стар, и меня прогнали. Вот вам Иегошуа, он теперь знает все — и куда нужно идти из пустыни, и как получать манну, и как жить, и как радоваться, и как плакать». Что же, народ — это всегда народ. Они для приличия повздыхали и пошли к Иегошуе, а Иегошуа в это врсмя уже разговаривал с богом обо всех текущих делах. Моисей так привык к этим беседам, что он тоже подставил ухо. Но нет, он ничего не слышит. Он теряет терпение. Он кричит Иегошуе: «ну, что тебе сказал бог»? Иегошуа молод, и, значит, он еще петух, ему наплевать на стариковские слезы. Он и отвечает: «что сказал, то сказал. Когда ты был полным вождем, я, кажется, тебя не спрашивал, о чем ты беседуешь с богом. Нет, я тебя просто слушался, а теперь ты должен слушаться меня». И Иегошуа начал первую лекцию. Моисей слышит, что Иегошуа еще молод, то не знает, об этом забыл, и он хочет вмешаться. Но нет у него больше ни огня, ни разума, ни настоящих слов. Он говорит, а народ его не понимает. Еще вчера они его носили на руках, а сегодня они ему кричат: «ты бы лучше, старик, пошел к твоим баранам». Вот тогда-то не выдержал Моисей. Кто знает, как он любил жизнь, как не хотелось ему умирать! Но он все-таки не мог пережить свое время. Он так громко крикнул, что порвал все облака: «Хорошо, я больше не спорю. Я умираю». Конечно, господин социолог, вы не Моисей, и я вовсе не хочу вашей преждевременной смерти. Нет, я знаю, что каждому человеку хочется жить, даже мне, хоть я самый последний пигмей. Но вы не должны сердиться на какого-нибудь нахального пионера. Он же не виноват, что ему только пятнадцать лет. Он молод, и он крикун, и он плюет на все. Он, может быть, на вашей дубовой кафедре устраивает танцы народностей. Что делать — на земле нет справедливости. Но, если вы такой умница, почему вы ему кричите «вон»? Он же не уйдет, а вы уже ушли, и вы с баранами, и точка. Пошлите-ка лучше за бутылкой вина, и мы с вами выпьем за нашу мертвую молодость.
      Аграмов иронически прищурился:
      — Ваше сопоставление не выдерживает критики. Параллели в истории вообще опасны. В данном случае была эволюция, смена поколений, прогресс. У нас же произошел насильственный разрыв. Революция — это преступление, коммунизм — это ребяческая затея. Только невежественные люди могут верить в утопии. Современная социология…
      — Стойте! Вы снова хотите меня убить вашей дубовой кафедрой? Я же не знаменитость. Я с вами говорю по душам, а вы устраиваете дискуссию. Вы думаете, я не знаю, что такое революция? Спросите лучше, сколько раз я сидел на занозах. Не будь этих исторических сцен, я бы теперь спокойно утюжил брюки дорогого Пфейфера. Я ее вовсе не обожаю, эту революцию. Она мне не сестра и не Феничка Гершанович. Но я не могу кричать: «запретите тучи, потому что я, Ройтшванец, ужасно боюсь грозы, и даже прячусь, когда гроза, под подушку». Конечно, гроза — большая неприятность, но говорят, что это нужно для какой-то атмосферы, уж не говоря о дожде, который ведь поливает всякие огороды. Вы напрасно меня спрашиваете об уклонах командного состава или о беспорядках в Бухаре. Этого я не знаю, и все равно вы напишете это сами. Лучше я расскажу вам еще одну историю о том же Моисее. Она, может быть, подойдет к нашему разногласию. Моисей тогда еще был молод. Он был не вождем, а только ясным кандидатом. Вдруг бог говорит ему: «иди сейчас же к фараону и скажи ему, чтоб он отпустил евреев на свободу». Моисей отправился впопыхах, разыскал египетский дворец, оттолкнул всех швейцаров и говорит фараону:
— Отпусти сейчас же евреев на свободу, не то тебе будет худо.
Фараон прищурился, вроде вас:
— Что за невежливая утопия? Кто ты такой?
— Я посол еврейского бога Иеговы.
Иеговы?
Фараон даже наморщил лоб.
Ие-го-вы? Я такого бога не знаю. Эй вы, ученые секретари, притащите сюда полный список всех богов!
      Секретари притащили целую библиотеку, потому что богов в то время было гораздо больше, чем теперь таких умниц, как, скажем, вы. День и ночь, все ученые Египта просматривали списки. Вот бог с собачьей мордой, а вот с рыбьим хвостом, но никакого «Иеговы» нет и в помине. Тогда фараон расхохотался:
      — Ну что я говорил тебе? Такого бога вообще нет, раз его нет в нашем замечательном списке, а ты нахальный мальчишка, и убирайся сейчас же вон! Но вы, конечно, знаете, господин социолог, что фараону пришлось очень худо. Что вы там снова записываете? Факт с фараоном?
ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ,
БУРНАЯ ЖИЗНЬ ЛАЗИКА РОЙТШВАНЕЦА,
ПЕТРОПОЛИС
Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца (в СССР издан в 1990)

1921 - Ночи в Крыму

Илья Эренбург 
Ночи в Крыму 
стихотворения, 1921 год
Содержание (части, тома):
• «Ветер летит и стенает...»
• «Не уйти нам от теплой плоти...»
• «Из желтой глины, из праха, из пыли...»
• «Вьется пташка, в траву ныряет...»
• «Пало капище Ра, пусты Иеговы скинии...»
• «Зол и зноен мой горестный полдень...»
• «За то, что губы мои черны от жажды...»
• «Мои стихи не житие певца...»
• «Сон твой легок и светел...»
• «Нарекли тебя люди Любовью...»

Произведение входит в: сборник «Раздумия» (1921)

Полный текст стихотворения • «Пало капище Ра, пусты Иеговы скинии...» не найден.

вторник, 11 сентября 2012 г.

1965 - Люди, годы, жизнь




      «Кончилось»,- я повторял это Любе, Ирине, Савичам, знакомым, чужим. Слов нет, чтобы сказать, как я возненавидел войну. Из всех человеческих начинаний, порой жестоких и безрассудных, это самое окаянное. Нет для него оправдания, и никакие разговоры о том, что война в природе людей или что она школа мужества, никакие Киплинги и киплингствующие, никакая романтика «мужских бесед у костра» не прикроют ужаса убийства оптом, судьбы выкорчеванных поколений.
      Вечером передавали речь Сталина. Он говорил коротко, уверенно: в голосе не чувствовалось никакого волнения, и назвал он нас не как 3 июля 1941 года «братьями и сестрами», а «соотечественниками и соотечественницами». Прогремел небывалый салют палила тысяча орудий, дрожали стекла; а я думал о речи Сталина. Отсутствие сердечности меня огорчило, но не удивило. Он - генералиссимус, победитель. Зачем ему чувства? Люди, слушавшие его речь, благоговейно восклицали: «Сталину ура!» Это тоже давно перестало меня удивлять, я привык к тому, что есть люди, их радости, горе, а где-то над ними - Сталин. Дважды в год его можно увидеть издали; он стоит на трибуне Мавзолея. Он хочет, чтобы человечество шло вперед. Он ведет людей, решает их судьбы. Я сам писал о Сталине-победителе. Ведь это он привел нас к победе. Древние иудеи никогда не думали, что бог любит людей: они знали, что, поспорив однажды с сатаной, Иегова убил всех сыновей и всех дочерей праведного Иова, разорил его, наслал на него проказу только для того, чтобы доказать, что Иов останется верным своему хозяину. Они не считали бога добрым, они считали его всемогущим и в благоговении не решались выговорить его имя. Когда-то В. В. Вересаев говорил мне: «В соборе святого Петра есть статуя апостола, туфля стерлась от поцелуев - металл поддался. Можно, конечно, не верить в святость Петра, но туфля производит впечатление - губы оказались сильнее бронзы…» В отличие от обычая иудеев имя Сталина произносилось постоянно - не как имя любимого человека, а как молитва, заклинание, присяга. Вересаев был прав, говоря о туфле. Когда я писал о Сталине, я думал о солдатах, веривших в этого человека, о партизанах или заложниках, о предсмертных письмах, заканчивающихся словами: «Да здравствует Сталин!» Борис Слуцкий много позднее написал:
Ну, а вас, разумных и ученых?
О, высокомудрые мужчины,-
вас водили за нос, как девчонок,
как детей, вас за руку влачили.
      Вероятно, это справедливо. Вспоминая вечер девятого мая, я мог бы приписать себе другие, куда более правильные мысли - ведь я помнил судьбу Горева, Штерна, Смушксвича, Павлова, знал, что они были не изменниками, а честнейшими и чистейшими людьми, что расправа с ними, с другими командирами Красной Армии, с инженерами, с интеллигенцией дорого обошлась нашему народу. Но скажу откровенно: в тот вечер я об этом не думал. В словах, произнесенных (вернее, изреченных) Сталиным, все было убедительно, а залпы тысячи пушек прозвучали, как «аминь».

вторник, 5 июля 2011 г.

Эрик Гинзбург

      Отношение к Сталину в современной России — неоднозначное, но с недавних пор новое поколение неосталинистов перешло в наступление, и на недавно организованном телешоу «Имя Россия» генералиссимус занял почетное третье место, обогнав Ленина, Петра I, Достоевского, Менделеева и многих других. Мое же «открытие» Сталина началось с ХХ съезда КПСС и продолжилось далее подпиской на журнал «Новый мир», где в 1965 году была опубликована книга Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (тот номер журнала я даже прихватил с собой в Америку). В своей книге Эренбург лучше других сумел уловить зловещие метки сталинского времени:
      «Я не любил Сталина, но долго верил в него, и я его боялся. Разговаривая о нем с друзьями, я, как все, называл его "хозяином". Древние евреи тоже не произносили имени бога. Вряд ли они любили Иегову: он был не только всесилен, но и безжалостен, и несправедлив; он наслал на праведного Йова все беды — убил его жену, детей, поразил его самого проказой, и все это только для того, чтобы показать, как заживо гниющий, брошенный всеми невинный человек будет на пепелище прославлять мудрость Иеговы. Бог бился об заклад с сатаной, и Бог выиграл. Проиграл Йов».
      Миллионы искалеченных и растоптанных человеческих судеб были ужасающим итогом правления Сталина — одного из самых жестоких тиранов в мировой истории. Но как могло случится, что люди великой страны практически не сопротивлялись жестокой и безжалостной воле вождя и властей, а безропотно шли на казнь и в лагеря? Вот какой ответ на этот вопрос дает А.И. Солженицын:
      «Такова человеческая природа, и ее хорошо использовали во все времена: пока человек еще мог бы разоблачить измену или смертью своей добыть спасение другим — в нем не убита надежда, он еще верит в благополучный исход, он еще цепляется за жалкие остатки благ и потому молчалив, покорен. Когда же он схвачен, низвергнут, когда терять ему больше нечего, он способен на подвиг — только каменная коробка "одиночки" готова принять на себя его позднюю ярость. Или дыхание объявленной казни уже делает его равнодушным к земным делам».

Эрик ГИНЗБУРГ, Чикаго
ЗАМЕТКИ К 130-ЛЕТИЮ РОЖДЕНИЯ СТАЛИНА
Источник

2002 - Марк Головизнин

Варлам Шаламов и внутрипартийная борьба 20-х годов

*
В 1965 году И. Г. Эренбург напечатал воспоминания, где вполне в духе того времени рационализировал свое многолетнее пребывание в штате придворных у подножия сталинского бюрократического Олимпа. Он писал: «Да, я не любил Сталина, но долго в него верил и я его боялся. Разговаривая о нем с друзьями, я, как все, называл его «хозяином». Древние евреи также не произносили имени бога. Вряд ли они любили Иегову– он был не только всесилен, он был безжалостен и несправедлив... Вера, как страх, как многие другие чувства, заразительна. Хотя я воспитывался на вольнодумстве XIX века,... высмеивал все догмы, я оказался не вполне защищенным от эпидемии культа Сталина». Такую рационализацию Шаламов категорически не принимал. «Эренбург подробно объясняет, что лизал задницу Сталину именно потому, что тот был богом, а не человеком. Это вреднейшая концепция, создающая всех сталинистов, всех Ждановых, Вышинских, Ворошиловых, Молотовых, Маленковых, Щербаковых, Берия и Ежовых. Самое худшее, самое вредное объяснение», – писал Шаламов Я. Гродзенскому.

Головизнин Марк Васильевич (р. 1964) – научный сотрудник Института социологии Российской Академии наук.
Шаламовский сборник. Вып. 3. — Вологда: Грифон, 2002. — С. 160-168.

1922 - Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников



Глава четвертая 
Симпатичные боги айши.
-Различные суждения учителя о религии
*
...Далее мы увидали еще двух божков. Один из них чистил ботинки, другой стоял перед дверью со вставленным в нее осколком зеркала. Оказалось, что Ширик и Гмэхо (так звали двух братьев Гихрэ) тоже всемогущи и способны делать вещи непостижимые. Учитель был обрадован, даже взволнован.
      "Вы видите,- сказал он мистеру Кулю и мне,- здесь, в отеле "Мажестик", творится великолепная мифология. Через сотни лет Ширик будет отряхать земной прах с блуждающих душ, Гмэхо впускать их в святые врата, а милый Гихрз с почтовой маркой в два су служить вечным вестником, соединяющим наш мир с трансцендентальным. Или вы позабыли послеобеденные анекдоты мудрых эллинов и бесплатных гурий бедного погонщика верблюдов? Ты, еврей, - сказал он мне, - помнишь, как Иегова обиделся на твоих девушек, как он боролся с Иаковом, ревновал Израиль ко всякому вавилонскому идолищу и торговался насчет захудалого Содома? А вы, мистер Куль, не присвоили ли вы богу всех человеческих ремесел от рождения до смерти, обставив их только некоторыми отступлениями от физиологии? Бедненькая жена Рафаэля, весьма, кстати, добродетельно исполнявшая свои супружеские обязанности,-- сколько благочестивых слез безнадежно старых дев Германии она вызвала в своем дрезденском продлении! Разве придумали люди для своего разнорасового Олимпа другие порядки, нежели для Китайской империи или для республики Сан-Марино? (Монархия Иудеи, олигархия Индии, наконец плутократия тысячи нажившихся на святости подвижников доброго католика.) Одни смягчают тиранию справедливости конституционным вмешательством милосердия, другие, наоборот, торжественно восстанавливают самодержавие господа бога. Небесные министерства - военное с различными званиями серафимов, херувимов, архангелов и ангелов, юстиции - суд, прокурор и защитник, смягчающие обстоятельства, весы лавочника, каторга срочная и бессрочная, просвещения - пророки, пропаганда, даже световые рекламы на стенах вавилонского дворца. Вы, дети мои, пережевываете жвачку, прошедшую через все четыре законных желудка, а Айша готовит новую для Клоделей или Булгаковых тридцатого века".

Глава одиннадцатая 
Пророчество учителя о судьбах еврейского племени
      Пока я говорил, все друзья, сидевшие рядом со мной на диване, пересели в другой угол. Я остался один. Учитель обратился к Алексею Спиридоновичу: "Теперь ты видишь, что я был прав. Произошло естественное разделение. Наш еврей остался в одиночестве. Можно уничтожить все гетто, стереть все "черты оседлости", срыть все границы, но ничем не заполнить этих пяти аршин, отделяющих вас от него. Мы все Робинзоны, или, если хотите, каторжники, дальше дело характера. Один приручает паука, занимается санскритским языком и любовно подметает пол камеры. Другой бьет головой стенку -- шишка, снова бух,-- снова шишка, и так далее: что крепче -- голова или стена? Пришли греки, осмотрелись может, квартиры бывают и лучше, без болезней, без смерти, без муки, например Олимп. Но ничего не поделаешь - надо устраиваться в этой. А чтобы быть в хорошем настроении, лучше всего объявить различные неудобства - включая смерть (которых все равно не изменишь) - величайшими благами. Евреи пришли - и сразу в стенку бух! "Почему так устроено? Вот два человека, быть бы им равными. Так нет: Иаков в фаворе, а Исав на задворках. Начинаются подкопы земли и неба, Иеговы и царей, Вавилона и Рима. Оборванцы, ночующие на ступеньках храма,- ессеи трудятся: как в котлах взрывчатое вещество, замешивают новую религию справедливости и нищеты. Теперь-то полетит несокрушимый Рим! И против благолепия, против мудрости античного мира выходят нищие, невежественные, тупые сектанты. Дрожит Рим. Еврей Павел победил Марка Аврелия! Но люди обыкновенные, которые предпочитают динамиту уютный домик, начинают обживать новую веру, устраиваться в этом голом шалаше похорошему, по-домашнему. Христианство уже не стенобитная машина, а новая крепость: страшная, голая, разрушающая справедливость подменена человеческим, удобным, гуттаперчевым милосердием. Рим и мир устояли. Но, увидав  это,  еврейское  племя отреклось от своего детеныша и начало снова вести подкопы. Даже, где-нибудь в Мельбурне, сейчас сидит один и тихо в помыслах подкапывается. И снова что-то месят в котлах, и снова готовят новую веру, новую истину. И вот сорок лет тому назад сады Версаля пробирают первые приступы лихорадки, точь-в-точь как сады Адриана. И чванится Рим мудростью, пишут книги Сенеки, готовы храбрые когорты. Он снова дрожит,"несокрушимый Рим"!